Метки

, ,

https://i0.wp.com/s017.radikal.ru/i414/1110/76/28c3dfcc791e.jpg

Современная Русская публицистика не обходит вниманием «украинскую тему». Однако, касаясь тех или иных ее частных сторон, с загадочным упорством избегает постановки вопросов, позволяющих правильно осмыслить проблему в целом. А именно:

— время возникновения «украинской нации»? территория ее расселения? что представляет собой «украинец» как этнический тип? иерархия его ценностей, его мировосприятие, религия, отличительные черты? (Все это, конечно, при условии того, что мы признаем существование в качестве самостоятельного исторического субъекта отдельного «украинского народа». Если же таковой — лишь часть народа Русского, то требуется раскрыть подлинное содержание этнонимов «украинцы», «украинская нация» и охарактеризовать то человеческое сообщество, которое себя так называет, с указанием времени и причин его возникновения на Русской земле). Далее:

— феномен «украинской культуры»: что, собственно, под нею понимается? в какую эпоху и под воздействием каких факторов она складывалась? роль «мовы» в этом процессе?

— и, наконец, самое существенное: отношение «украинцев» к Русским и России? на чем основано, чем вдохновляется? как конкретно преломляется в политике «самостийной и нэзалэжной Украины»?

Без точного знания этого невозможно постигнуть глубинную сущность украинства и сформировать продуманную политику в отношении самостийничества. Тем не менее, отмеченные выше проблемы откровенно игнорируются нынешними Русскими политологами, в своем большинстве не выходящих из порочного круга сослагательных предположений на тему того, что «неплохо было бы, если…». А для пущей убедительности эта гадательная схоластика обильно сдабривается дружным рефреном: «но что бы ни случилось, украинцам и русским, Украине и России следует дружить» … » они просто обречены на это» … » так распорядилась История» … «совместное проживание» … «обоюдные экономические выгоды» … » общие геополитические цели» … «единое культурное пространство» и тому подобный набор набивших оскомину благих пожеланий без малейшей попытки разобраться: почему же ни одно из них не воплощается в реальной действительности современных «российско-украинских» отношений, не выходящих, как известно, из состояния «холодной войны» с момента провозглашения «Украинской ССР» самостийной и нэзалэжной. И это при полной, граничащей с самоуничижением лояльностью РФ к своему недружелюбному соседу, при дармовых поставках Русских газа и нефти, существенная часть которых нагло разворовывается и перепродается за рубеж.

Но все сходит с рук, никак не могут Русские определиться в отношении нахального и жадного «младшего брата», распоряжающегося Русским добром как своим собственным. Да и может ли быть иначе при существующей аморфности и расплывчатости в оценке украинства, суть которого до сих пор не выяснена и отношение к которому не выработано? Причем «невыработанность» эта присуща не только политике правящего сегодня в Российской Федерации режима (его-то она по вполне понятным причинам как раз и устраивает), но и Русской оппозиции, ему противостоящей. Однако завтра, оказавшись у власти, она встанет перед необходимостью принимать решения по целому ряду внешнеполитических направлений и «украинское» среди них будет едва ли не главным. А значит, уже сегодня следует уяснить себе: кто же такие «украинцы», чего стремятся достигнуть и почему именно в Русских видят главное препятствие на своем историческом пути.

Конечно, попытки выработать некий целостный подход к «украинцам» и их нынешней государственности имеют место в современной Русской политологии, но всем им свойственны противоречивость, терминологическая путаница и — что наиболее удручает! — явно просматриваемая зависимость от русофобских схем так называемого «украинского национализма».

Чтобы убедиться в наличии этой зависимости, мы рассмотрим взгляды на украинскую проблематику некоторых современных авторов, выбранных в общем-то случайно, ибо самостийничество не является их специализацией, но тем как раз и интересных, что выражают они расхожее мнение об украинстве с типичным набором свойственных ему заблуждений, недомолвок, логических несуразиц и упрямого игнорирования реального исторического процесса, обусловившего появление «украинцев» и их идеологии.

Так, М. Назаров в своей книге «Историософия Смутного времени» рассуждение об украинстве строит на двух взаимоисключающих подходах. С одной стороны, самостийничество для него — лживая, искусственная доктрина, не имеющая под собой ни национальной, ни исторической почвы. Возникновение ее обусловлено чисто внешними факторами, материальной и политической поддержкой геополитических противников России, стремившихся путем выделения искусственной этнической общности «украинцев» отторгнуть от России ее южные территории. Население Малороссии никакого отношения к этой подрывной акции не имело и само себя «всегда именовало русским»(1).

В подтверждение данного тезиса М. Назаров ссылается на лидера украинской Директории в 1918-1919 гг. В.К. Винниченко, жаловавшегося на то, что сами «украинцы» высмеивали «все украинское; язык, песню, школу, газету, украинскую книжку». Причем, «это были не отдельные сценки, а всеобщее явление с одного края Украины до другого»(2). Весомый аргумент в пользу того, что народ, записываемый самостийником Винниченко в «украинцы», никакого отношения к таковым не имеет. М. Назаров тоже с этим согласен и весьма убедительно живописует «семь неправд украинского сепаратизма»: этнографическую, филологическую, хронологическую, географическую, антирусскую, юридическую и национальную(3).

Итак, позиция автора «Историософии…» как-будто определена: «украинцы» в конечном счете те же Русские, а присвоение им сепаратистами нерусского названия — явление искусственное, инициированное врагами Русского Народа, стремящимися к расчленению и уничтожению России.

Все ясно, но … в силу каких-то непостижимых причин М. Назаров тут же начинает выстраивать обратную цепь умозаключений, совершенно запутывающих все его прежние рассуждения. Теперь вдруг оказывается, что «ни факты зарубежного злоупотребления украинским национализмом, ни ненависть сепаратистов к России не отменяют права украинцев на национальное самосознание — вплоть до отделения. Жаль, что при опровержении политических спекуляций сепаратистов, русские оппоненты часто упускали из виду эту национальную правду (а как же «семь неправд сепаратизма», в числе коих и «национальная»?! — С.Р.) … забывали о том, что нации могут созревать и в наши дни; что, заявляя о себе сначала в культуре, они неизбежно требуют своего политического оформления «(4).

Приведенный авторский пассаж буквально воспроизводит важнейший постулат того самого самостийничества, лживость которого он с таким рвением разоблачал поначалу и приходится лишь удивляться его умению одновременно отстаивать прямо противоположные взгляды на проблему, да при этом еще пытаться слепить из этой мешанины взаимоисключающих понятий некое подобие единой концепции. Если уж «украинская нация» является историческим фактом, то надо же как-то объяснить, почему сами «украинцы» «всегда именовали себя русскими», однако загадочность украинской исторической судьбы явно превосходит разумение автора и ничего лучшего «созревания в наши дни» для ее объяснения он не находит.

Но что такое «наши дни»? Это пресловутая Советская эпоха, время безраздельного господства интернационала, этнического оскопления всех народов СССР, их насильственного слияния в серой, обезличенной массе «советского народа». А где же тогда «созревали» украинцы, в какой резервации? Неужели для них единственных было сделано исключение и, когда все нации России деградировали под коммунистическим ярмом, они оформились в самостоятельный этнос, развили свою культуру, язык и даже начала государственности?.. М. Назаров понимает абсурдность подобного предположения и неоднократно подчеркивает, что ни о каком национальном развитии в условиях советской системы не могло быть и речи. Тогда в каких же мирах, да еще и «в наши дни», созревали его «украинцы», о праве которых на отделение он так усиленно хлопочет? Может быть, в пресловутой «канадской диаспоре»? Или финансируемых ЦРУ антирусских эмигрантских центрах? И не оттуда ли та патологическая русофобия, которой проникнуты труды «украинськых вчэных», издаваемые этими центрами? Автор «Историософии…» секреты украинского «созревания» почему-то не раскрывает, хотя и признает, что стержень самосознания «украинцев» составляет ни на чем не основанная ненависть к России и Русским.

Эта ненависть для него — удивительна и логически не объяснима, «явление иррациональное, более понятное в метафизических категориях»(5). Но для Русского населения сегодняшней Малороссии она — каждодневная, будничная реальность, с которой не только необходимо считаться, но и каким-то образом ей противостоять, ибо конечная цель ее очевидна: культурный и этнический геноцид Русского Народа.

Для М. Назарова эта подлинная реальность и пронизывающее ее противостояние как-будто не существуют, ему ближе и роднее мир метафизических абстракций и далеко не случайно в качестве «ответной меры» на русофобию «украинцев» он предлагает… полюбовно договориться с самостийниками. Всего-то и надо: поделиться с ними той частью Русского исторического наследия, которое «сепаратисты справедливо (?!) считают … своим»(6). А здесь и «Повесть временных лет» монаха Нестора («откуда есть пошла Русская земля»), и «Слово о полку Игореве», и вся Киевская эпоха Русской государственности с ее князьями, дружинниками, святыми, головокружительным расцветом материальной и духовной культуры. И далее: Богдан Хмельницкий, философ Г. Сковорода и еще целый перечень блестящих имен государственных и культурных деятелей России — Мелетий Смотрицкий, св. Димитрий Ростовский, Феофан Прокопович, графы Разумовские и Кочубеи, ученые — Ковалевский, Потебня, Вернадский; художники, музыканты, писатели — Репин, Врубель, Бортнянский, Глинка, Гоголь, Гнедич, Мордовцев, Короленко и т.д. и т.д. И весь этот блистающий пантеон Русских деятелей автор «Историософии …» готов услужливо признать «украинцами», в наивной надежде достигнуть с самостийниками мировой: «стоит ли отказываться от совместного творения, в которое украинскими (?!) деятелями было вложено столько таланта и сил»(7).

Странная вообще-то сделка. Что-то вроде сдачи в аренду или напрокат части (причем большей!) Русской истории, неизвестно откуда взявшимся претендентам. Но в своем неуемном рвении любой ценой достигнуть с «украинцами» компромисса М. Назаров не замечает этой странности, как и того, что сама попытка связать общей культурно-исторической линией воспроизведенный им перечень исторических лиц с подлинными украинскими деятелями типа Грушевского, Петлюры, Винниченко, Бандеры или их нынешними преемниками — чорновилами, хмарами, горынями, драчами и прочими русоненавистниками, — является кощунственной и дикой. Разве это не унижение для тех, кто составляет славу и гордость России? И на каком основании автор «Историософии…» зачислил их в «украинцы»? Сами себя они таковыми не считали, Россию не ненавидели, а любили и гордились своей принадлежностью именно к Русскому Народу, а не каким-то мифическим «украинцам».

М. Назарова, впрочем, подобные натяжки мало смущают. Воображая себя творцом некой положительной программы разрешения «украинского вопроса», он настолько доволен своей лояльностью к сепаратистам, настолько уступчив в удовлетворении их совершенно абсурдных требований, что не в состоянии даже постигнуть той элементарной политической истины, что его идея «общего неделимого фонда» Русских и «украинцев» делает сегодняшних бандеровцев в качестве его «совладельцев» законными хозяевами не только большей части Русского культурно-исторического наследия, но и Русских Крыма, Донбасса, Новороссии, Малороссии с многомиллионным Русским населением в них проживающим…(8).

*    *    *

В том же ключе строит свои рассуждения еще один уважаемый наш автор — В. Осипов. В своей брошюре «Русское поле» он часто касается украинской темы по самым разнообразным поводам, умудряясь, так же как и М. Назаров, давать одному и тому же явлению прямо противоположные оценки. Весьма показательны в этом плане его размышления о русофобии «украинцев».

В. Осипов отталкивается от опыта непосредственного общения с самостийниками в советском Гулаге: «Много украинцев перевидал я в лагере. Со многими делил хлеб и карцер. Их русофобия всегда казалась мне данью самостийной риторике, поверхностной, словесной мишурой. Никогда не чувствовал за обидными словами в адрес «кацапов» органической ненависти и вражды. Инженер из Екатеринослава заявлял, что ненавидит меня как империалиста, и тут же готов был отдать последнюю рубашку»(9)…

Итак, ненависть «украинцев» к Русским — всего лишь «дань риторике», «словесная мишура», не стоящая внимания болтовня. Хлеб пополам и последняя рубашка, конечно, с лихвой ее перекрывают, относя к разряду явлений достаточно безобидных и даже потешных: посмеяться — и забыть. Однако уже на следующей странице автор воспроизводит живую действительность Малороссии накануне самостийнического референдума (декабрь 1991), весьма далекую от нарисованной им же идиллии: «Выступавших за единство страны преследовали и травили. Нередко избивали. 30 октября произошло побоище в Политехническом институте в Киеве. С криками: «Мы вас сейчас окатоличим! Кровью перекрестим всю Украину! Москали!» — сепаратисты пустили в ход кулаки, кастеты, баллончики со слезоточивым газом. 7 ноября руховцы учинили избиение у республиканского стадиона. Кастет стал аргументом за независимость. В граждан второго сорта превратили русское и русскоязычное население региона. Языковый апартеид в западных областях дополнен апартеидом по вероисповедному признаку. Православие там оказалось вне закона. Униаты с дубинами врывались в православные храмы и силой выталкивали верующих на улицу… Так готовились к референдуму».

Но и это еще не все. «Верховный Совет Украины принял 11 октября 1991 года жестокий указ против инакомыслящих. «Антиукраинская пропаганда» теперь карается тремя, семью или десятью годами лишения свободы»(10). В. Осипов, как бывший политзаключенный, прекрасно знает, что наличие подобного «указа» создает неограниченные возможности развязыванию террора против Русских уже не со стороны безымянных и вечно неуловимых «хулиганов», а на официальном, государственном уровне: упечь за решетку можно по самому мизерному поводу — и даже без такового. Понимает он и то, что эта продуманная на долгосрочную перспективу политика, конечно же, весьма мало подходит под определение «словесной мишуры» и безобидной «риторики». Да и дубинки, кастеты, избиения как-то мало вяжутся с ничего не значащим политическим трепом.

Как же он объясняет это очевидное противоречие?.. А никак. Ибо по уже заведенной традиции всех, пишущих об украинской проблеме, в своих оценках наблюдаемых фактов руководствуется не стремлением выявить объективную истину и реально воспроизвести положение дел в оккупированной «украинцами» Малороссии, но движим каким-то детским страхом как бы ненароком не обидеть играющего в самостийничество «младшего брата», не задеть резким словом его больного самолюбия, не отсечь слишком откровенно его амбициозную и совершенно нелепую претензию на некую исключительность и даже лидерство в Русском мире.

Эта странная боязнь придает авторским выводам налет двусмысленности и неопределенности. Знакомясь с ними, читатель ясно понимает, что сам автор ни в одном из них не уверен до конца. С одной стороны, «мы не считаем украинцев и белорусов другим народом. Мы — три ветви ЕДИНОЙ И НЕДЕЛИМОЙ НАЦИИ (выделено В. Осиповым.- С.Р.). Отличать украинца от великоросса столь же нелепо, как пруссака — от баварца». И еще: «Под русскими … мы понимаем русских, украинцев, белорусов. Это наши недруги выдумали три народа, чтобы нас ослабить и противопоставить»(11). И далее: «Украинский национализм» есть такая же нелепость, такая же досужая выдумка кабинетных прожектеров, как скажем, «донской национализм», «сибирский» или «поморский»(12). Отсюда закономерный вывод: те, кто отстаивает тезис о существовании отдельной «украинской нации» или законченные русофобы, или заведомые марионетки какой-либо иностранной державы, муссирующей «украинский вопрос» в целях достижения собственных геополитических выгод: расколоть и стравить между собой Русских, обеспечив таким образом захват и эксплуатацию части их территории. Квазиэтническое сообщество под кодовым названием «украинцы» — незаменимое средство для решения данной задачи, оттого и получает столь мощную поддержку из-за рубежей России, так заботливо пестуется и лелеется ее врагами и недоброжелателями…

Вывод как будто безапелляционный и в оговорках не нуждающийся. Но… автор «Русского поля» в полном противоречии с вышеизложенным тут же начинает рассуждать о «тысячелетней совместной жизни» двух «очень близких этносов» — Русских и «украинцев», которые за столь долгое время «сроднились так, что это вошло в поговорку»(13). Как видим, снова крутой поворот: В. Осипов при всех оговорках признает, что «украинцы» в качестве самостоятельного этноса все-таки существуют и притом не менее тысячи (!) лет и изначально никакого отношения к Русскому Народу не имели, а вся их Русскость — прямое следствие «совместного проживания», а значит, все той же пресловутой «русификации»… Но ведь это и есть центральный догмат идеологии самостийничества, которым как раз и обосновывается необходимость существования «самостийной и нэзалэжной» и из которого сепаратисты выводят и все остальные свои бредовые идеи: «Русь — Украину», «трехсотлетнее москальское иго», «русско-украинские войны» и сегодняшний боевой клич «Смерть москалям!».

Непостижимо! Как можно игнорировать столь очевидную связь и пытаться совместить несовместимое: признание «украинцев» частью Русской Нации и одновременно — самостоятельным этносом!

Однако В. Осипов не только не замечает этого вопиющего противоречия, но еще и пытается его обосновать совершенно нелепым тезисом о наличии неких «подлинных выразителей украинского начала». Кто же это такие? Мы опять встречаем уже знакомые нам имена, те самые, из списка «неделимого фонда» М. Назарова, который в угоду украинским сепаратистам оптом произвел в «украинцы» всех Русских деятелей, родившихся или хотя бы работавших в Малороссии. Но если М. Максимович и А. Метлинский — «подлинные выразители украинского начала», то что же тогда защищали и выражают С. Петлюра, С. Бандера, В. Черновил и прочие «страдальцы» украинской идеи? И какое место в этом ряду занимают дубинки, кастеты и антирусский террор нынешних самостийников, которые — и В. Осипов не может этого отрицать — тоже ведь «украинцы»?..

У автора «Русского поля» нет ответа на подобные вопросы. Он, впрочем, и сам признает свою беспомощность и неспособность сказать что-либо определенное о побудительных мотивах и источниках, питающих украинство: «В спорах с бандеровцами я всегда проигрывал: я не мог, давая сдачи, поносить украинцев, потому что это означало поносить самого себя, свой собственный народ, ибо всегда воспринимал их как тех же русских»(14).

Сознание того, что «украинцы» и Русские — единый народ, конечно, большое утешение для всякого патриота России, но мало что дает для понимания процессов, происходящих сегодня в Малороссии, и никак не отменяет существования бандеровцев, а они-то как раз являются «украинцами», причем, в отличие от Максимовича и Метлинского, украинцами подлинными или, как сами они выражаются, «щирыми» и при этом свято убеждены: дубинки и кастеты — самое удобное средство для общения с Русскими. Вот эту-то их «национальную особенность» и следовало бы прежде всего разъяснить читателю, а не тешить его иллюзиями о безобидности и несерьезности украинской русофобии.

В. Осипов, правда, делает попытку разгадки феномена украинства, но слишком путанную и беспомощную, чтобы что-либо объяснить. Он, в частности, обращает внимание на Галицию, «500 лет пребывавшей под Польшей и в силу этого приобретшей настолько своеобразные черты, что логично сказать об иной нарождающейся этнической индивидуальности». Уж не «украинцы» ли это? Да нет. В. Осипов признает, что до мировой войны 1914 г. большинство галичан идентифицировали себя именно в качестве Русских и осознание себя таковыми из них вытравили лишь большевики, породив «взамен так называемый «украинский национализм», о котором до революции не помышляли ни народ, ни большая часть интеллигенции»(15)…

Мы снова упираемся в пресловутые «наши дни», достопамятную советскую эпоху и снова нам навязывают совершенно абсурдную мысль о возможности оформления в ее рамках какой-либо «этнической индивидуальности». Загадка происхождения «украинцев» остается неразрешимой. Автору «Русского поля» она явно не под силу, поэтому и населяет он Малороссию наряду с Русскими еще и некими русскоязычными, даже не утруждая себя объяснением, кто же это такие: то ли «украинцы», которые суть те же Русские; то ли «украинцы», которые все-таки не-русские, но по-русски изъясняются; либо вообще люди без роду и племени, не имеющие какой-либо определенной этнической принадлежности (а, может, просто забывшие ее). Причем именно они, а не Русские или «украинцы», как раз и составляют большинство населения «самостийной и нэзалэжной». Вот так! Словно некое заклятие довлеет над Малой Россией, когда даже Русский автор затрудняется определить, представители какой национальности в ней живут, и вынужден использовать странный, неудобоваримый термин «русскоязычные», чтобы это свое незнание скрыть…

*    *    *

Еще более наглядное представление о том, до какой путаницы, нередко граничащей с полной бессмыслицей, доходит отражение украинской проблематики в сочинениях Русских авторов, в том числе историков, дает книга Г. Вернадского «Россия в средние века», три главы которой посвящены Юго-Западной Руси, той части Русских земель, которые после монгольского нашествия отошли к Литве, а позднее были оккупированы Польшей.

Примечательно то, что сам Г. Вернадский достаточно ясно сознает, насколько взаимосвязана история этой части России с сегодняшней политикой, во-первых, потому что «тесно переплетена с развитием трех государств: Руси, Польши и Литвы», а во-вторых, ее пытаются сделать своей две «новые нации» — «украинцы» и «белорусы». «Вполне естественно, что исследователи всех выше названных народов и государств рассматривали Западную Русь в литовский период, исходя из национального исторического интереса каждого из них. С точки зрения русского историка главным объектом изучения Великого княжества Литовского является не столько собственно история Литвы, сколько положение русских в великом княжестве, их участие в политике государства и влияние на них литовского управления и польских установлений»(16).

Из приведенной выше цитаты как будто следует, что этническая принадлежность населения Западной Руси у автора сомнения не вызывает: это — Русские. Он даже подчеркивает: «характерным для людей и восточной и западной России было то, что они продолжали называть себя русскими, а свою землю Россией (Русью)»(17), хотя и находились уже в разных государствах. Себя самого Г. Вернадский в общем-то тоже определяет как «русского историка», а не польского, литовского или, скажем, украинского. Да и используемая им терминология подтверждает его Русский взгляд на исследуемый предмет. В полном соответствии с поставленной задачей он ведет речь о «русских в Великом княжестве Литовском»; «русских областях великого княжества»; «русских сановниках» литовского совета вельмож, в котором «были как русские, так и литовцы»; о «православной церкви в Западной Руси» и нежелании «русского населения Польши и Литвы признать» Флорентийскую унию 1439 года. Подчеркивает, что до 1697 г. правительство Великого княжества Литовского использовало «в официальных документах русский язык«; что объединением Польши и Литвы в единое государство Речь Посполитую (1569) «главный удар был нанесен … по русским«; детально описывает, как поляки стремились «психологически приспособить западнорусских крестьян к польскому порядку». С этой целью король «утвердил права и привилегии униатской церкви, как единственной законной церкви русского населения Польши и Литвы». Говорит историк и о лидерах борьбы против церковной унии, в их числе «выдающийся западнорусский православный писатель XVII века Захария Копыстенский»(18).

Принцип историзма как будто не нарушен и при описании Восточной Руси, той части России, которая, оказавшись данником Золотой Орды, сохранила тем не менее государственную независимость и возможность проведения самостоятельной политики. Особенно выделяет историк великого князя московского Иоанна III и проводимую им «ради русских национальных и религиозных интересов» политику. «В 495-96 гг. русские приняли участие в войне … против Швеции», при этом «русская армия» провела ряд успешных операций; удачно воевали и с Литвой: «русские оставили за собой все территории», отвоеванные у нее. При Иоанне III и сыне его Василии III произошли глубокие изменения «в русском правительстве и управлении»; Иоанн III имел существенные права «в отношении управления русской православной церковью«(19) и т.д. и т.д.

Итак: этническая принадлежность и населения Восточной Руси сомнений не вызывает: они тоже — Русские.

Однако Г. Вернадский словно боится ясно обозначить свою позицию, особенно по тем вопросам, по которым вот уже два века дискутируют Русские историки с польскими и украинскими. Стараясь угодить всем и при этом сохранить видимость ученой объективности, он, наряду с общепринятыми и исторически достоверными терминами, наводняет текст искусственными понятиями, сочиненными самостийническими идеологами в XIX в., и использует те и другие, как совершенно равнозначные, доводя до полной бессмыслицы историческую сторону своего исследования, ибо читатель просто не в  состоянии понять: о каком же народе ведется речь — Русском или «украинском»? И если в Великом княжестве Литовском жили Русские, то зачем обозначать их польским прозвищем — «украинцы»?

Г. Вернадский, однако, умудряется сочетать несочетаемое и в результате оказывается, что Западная Русь XVI в. это и не Русь вовсе, а «Украина и Белоруссия». Соответственно Русские области Литвы превращаются в области «украинские» и проживает в них «украинское мелкопоместное дворянство». Навязывание католиками церковной унии опять же происходит «на Украине», где соответственно проживает православный «украинский народ»; меняется и национальность крестьян: «организация униатской церкви не привела к принятию украинскими крестьянами польского режима». Терминологическая гибкость автора беспредельна: взаимоисключающие понятия мирно соседствуют в его тексте: «готовность отделиться от великого княжества выразила русская (украинская) шляхта»; «в конце XVI в. около 80% запорожских казаков были западнорусскими (украинцами и белорусами)«(20).

Точно так же раздваивается под его пером и образ восточной части Руси или, как еще именовали ее наши предки, «Великой Руси», «Великой России». Г. Вернадский не отвергает этих исторических наименований, но со странным упорством параллельно внедряет в текст и придумки польско-украинских историков XIX-XX веков, злопыхательски превращавших Россию в «Московию», а Русских — в «московитов». Г. Вернадский следует тем же путем произвольных переименований и оказывается, что после присоединения Новгорода «Московия стала балтийской державой»; а Иоанн III обсуждал с ханом Менгли-Гиреем «вопрос о разделении сфер влияния Московии и Крыма»; и уже «московиты», а не Русские «нанесли сокрушительное поражение литовской армии»(21) и т.д. и т.д., при полном игнорировании своего собственного утверждения, что «характерным для людей и восточной и западной России было то, что они продолжали называть себя русскими, а свою землю Россией (Русью)».

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Из книги

«ХИМЕРА». Историческое расследование
(«украинцы»: их происхождение, подлинная история и реальное настоящее).