https://i0.wp.com/gordonua.com/img/forall/users/0/16/800px-cossack_mamay.jpg

*    *    *

Но среди всей этой маловразумительной и противоречивой путаницы, обрушиваемой на Русского читателя Русскими же писателями, предпринимаются попытки некоего, если можно так выразиться, концептуального подхода к украинской теме и стремления окончательного разрешения загадки появления на Русской земле «Украины» и «украинцев».

Вадим Кожинов в своей недавно вышедшей работе, где он по-новому осмысливает некоторые проблемы истории Киевской Руси, конечно, не смог обойти молчанием упорных попыток самостийников сделать эту историю собственностью «украинцев» и с типично холопским хамством объявить Русских «захватчиками чужого». В. Кожинов домогательства «украинцев» решительно отвергает, но в столь несуразной форме, что сами домогательства эти воспринимаются как… вполне справедливые. И вот почему.

Полемизируя с идеологами украинства, автор «Истории Руси…» сжато излагает их доводы: «М.С. Грушевский, как и ряд других украинских историков, стремился доказать, что Киевская Русь была созданием украинского народа, а государственность и культура Владимирской Руси (и ее преемницы Руси Московской) являли собой будто бы совершенно иную, новую реальность, созданную другим, «собственно русским» или, если воспользоваться словом, введенным в середине 19 века украино-русским историком Н.И. Костомаровым (1817-1885), «великорусским народом» (22). «Поэтому история Киевской Руси — это, мол, первый этап истории украинского народа, а русский народ не имеет прямого и непосредственного отношения к Киевской Руси»(23).

В рассуждениях украинских историков В. Кожинов справедливо усматривает вопиющее противоречие: «Встав на точку зрения М.С. Грушевского и его сторонников, согласно которой украинский народ сложился еще до 13 века, неизбежно придется прийти к выводу, что народ этот позднее, так сказать, потерял свое лицо, ибо на территории Украины в очень малой степени сохранилось наследие Киевской Руси, начиная с тех же былин (их трудно распознаваемые «следы» находят в так называемых «героических колядках»); даже множество памятников зодчества, включая собор Святой Софии в Киеве, было кардинально перестроено в совершенно ином стиле (чего не произошло, например, с новгородской созданной примерно в одно время с киевской — Софией).

Иначе говоря, перед историком Украины с необходимостью встает жесткая дилемма: либо он должен исходить из понятия о едином русском народе 9-12 веков, — создавшем, в частности, культуру южной, Киевской Руси… либо же историк будет вынужден — под давлением массы фактов — признать, что культура Киевской Руси вообще не имеет прямого, непосредственного отношения к украинскому народу, ибо эта культура действительно сохранялась и развивалась после 13 века в северной, а не южной Руси»(24). «Это была, как обычно определяют, общерусская культура, которая только с 13-14 века начинает постепенно разветвляться на украинскую, белорусскую и, по определению, предложенному Н.И. Костомаровым, «великорусскую».

Неоднократные ссылки на Костомарова не случайны. В. Кожинову импонирует, что этот украинский историк «безоговорочно утверждал, что из древнего «русского народа» выросли три ветви русского народа: то были южнорусская, белорусская и великорусская «(25). Для пущей убедительности В. Кожинов дополнительно ссылается еще на одного украинского историка и археолога, но уже 20 века, П.П. Толочко, утверждавшего языковое, а значит и этническое единство древнерусского государства в 12-13 вв., и в доказательство приводившего следующий бесспорный факт: «Известно, что в это время происходили освоение и заселение суздальско-залесского края. Особенно мощным колонизационный поток был из Южной Руси (Киевщины, Черниговщины, Переяславщины и других земель)… Выходцы из Южной Руси, если они в 12-13 вв. являлись уже украинцами, должны были бы принести на северо-восток не только гидронимическую и топонимическую номенклатуру (Лыбедь, Почайна, Ирпень, Трубеж, Переяславль, Галич, Звенигород, Перемышль и др.), но и украинский язык. Между тем ничего подобного здесь не наблюдается»(26).

Заручившись поддержкой украинских историков, В. Кожинов предлагает собственную концепцию генезиса «украинского народа». Но, прежде чем рассмотреть ее, мы вынуждены сделать два существенных отступления.

*    *    *

Первое: О терминах. Сознательно или нет, но в своей дискуссии с самостийническими историками В. Кожинов использует ту самую терминологию, которую они разработали специально для обоснования «украинского» характера Киевской Руси, а в последующем и Малой России. Раз за разом ссылаясь на Костомарова, введшего в отношении собственно русского народа термины «великоросс», «великорусская народность», В. Кожинов даже не считает нужным указать: считает ли он сам исторически обоснованной и правомочной совершенную подмену? А зря. Название народа — не пустяк и, подменяя Русских «великороссами», Костомаров, как и другие основоположники украинства, делали не что иное, как заявку на переход древней Руси в наследство «украинцев», упирая на то, что «великороссы» сформировались гораздо позже 9-12 вв.

Впрочем, в этой терминологической неразборчивости В. Кожинов отнюдь не одинок; она типична для большинства Русских авторов, затрагивающих украинскую тему. Так, М. Назаров в своей «Историософии Смутного времени» признает серьезность «проблемы терминологии» и даже специально на ней останавливается, отмечая изменения, внесенные в 20 в., в частности, речь идет о замене названия «Малороссия» словом Украина и сужении значения слов «русский» и «российский»: «Сегодня определение «русский» идентично почти вышедшему из употребления понятию «великоросс». Но еще на рубеже 19-20 в. «русский» означало великороссов, малороссов и белоруссов вместе взятых. В этом смысле его употребляли как представители русской интеллигенции (например, П. Струве), так и украинской (П.А. Кулиш). Это было естественно и для простого народа»(27).

Констатируя сегодняшнюю устарелость этого великорусско-малорусско-белорусского набора, М. Назаров, тем не менее, следует проторенной дорогой, строя свои рассуждения на уже шаблонной для 20 в. триаде: украинцы, русские, белоруссы, не понимая, (точно так же, как В. Кожинов), что заведомо сдает «украинцам» и древнюю Русь, и Малую Россию, — ибо опирается в полемике с «украинским сепаратизмом» на изобретенную этим же сепаратизмом путаницу определений.

Это непонимание — лишнее подтверждение того удручающего факта, что «в данном терминологическом букете сами русские не всегда разбираются»(28). Разобраться же мешает только одно: отсутствие исторического подхода к очень важной проблеме. А ведь всего-то и требуется: строго придерживаться исторических фактов, не подменяя их искусственными построениями исследователей позднейших времен, произвольно накладывавших изобретенную ими терминологию на эпохи и исторических деятелей, понятия о таковой не имевших.

Именно из этого разряда позднейших придумок и пресловутые «три ветви» Русского Народа: «малороссы», «великороссы», «белоруссы», — «народности», не оставившие в исторических источниках никаких следов своей деятельности. Причина весьма банальна: таких этносов никогда не существовало. Названия, от которых были произведены наименования каждой «ветви» — Малая, Великая, Белая Русь — никогда не несли в себе этнического, национального содержания, служа лишь для обозначения территорий, населенных Русским Народом, оказавшимся после татарского нашествия в разных государствах.

«До татарского нашествия ни Великой, ни Малой, ни Белой России не существовало. Ни письменные источники, ни народная память не сохранили о них упоминания. Выражения «Малая» и «Великая» Русь начинают появляться лишь в 14 в., но ни этнографического, ни национального значения не имеют. Зарождаются они не на русской территории, а за ее пределами и долгое время неизвестны были народу. Возникли в Константинополе, откуда управлялась русская церковь, подчиненная константинопольскому патриарху. Пока татары не разрушили киевского государства, вся его территория значилась в Константинополе под словом «Русь» или «Россиа». Назначавшиеся оттуда митрополиты именовались митрополитами «всея Руси» и резиденцией имели Киев, столицу Русского государства». Положение изменилось, когда Русские земли стали захватываться литовцами и поляками. Раньше всех была завоевана Галиция и — в целях отличия ее от остальной Руси, получившей название «Великой», — эту в Константинополе стали именовать «Малой Русью» или «Малой Россией». Затем наступил черед остальных территорий южной Руси стать «малорусскими». «Сам Киев, пока его не захватили литовцы, относился к «великой» Руси, но с 1362  года, будучи взят Ольгердом, великим князем литовским, становится «Малой Русью»(29).

Из византийских документов новые понятия, обозначавшие несколько «Россий», проникли в Русские, польские, литовские. Но знаменательно, что ни первые, ни вторые не знают национальных различий между их населением: везде оно Русское и только так себя самоопределяет. Когда после присоединения Малороссии и Белоруссии царь Алексей Михайлович стал именоваться «всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцем» — это как раз и выражало идею объединения всего Русского Народа, проживавшего в землях, некогда принадлежавших древней Руси и получивших после ее распада разные наименования.

Понятие о «трех Россиях» было в ходу долго, вплоть до 1917 года. Но только в 19 в. их стали «населять» тремя разными народностями, причем исключительно в среде образованных людей. Народ же понятия об этом не имел. Утверждение М. Назарова, что употребление этих терминов «естественно и для простого народа» ни на чем не основано. Простые люди, как и во времена Киевской Руси, для своей национальной идентификации использовали один — единственный этноним: Русские. Причем характерно это было для всех Русских, где бы они ни проживали: в Малой, Белой или Великой России.

Другое дело «интеллигенция», в среде которой процветали мертвые книжные схемы и абсурдные исторические теории, подпитываемые революционным прожектерством. «Малороссы» и «великороссы» вышли именно из этой маргинальной среды. Н.И. Ульянов, проследивший в своей статье генезис «великорусской народности», совершенно справедливо отмечает: «великорусы» — порождение умонастроений 19-20 вв.». Указывает он и силы, заинтересованные в распространении этой искусственной, антиисторической терминологии: украинский сепаратизм и либерально-революционное движение: «Обе эти силы дружно начали насаждать в печати 19 века термин «великорус». В учебниках географии появился «тип великоруса» — бородатого, в лаптях, в самодельном армяке и тулупе, а женщины в пестрядинных сарафанах, кокошниках, повойниках». На тех же простонародных типах строилась этнография «малороссов» и «белоруссов». Внимание акцентировалось прежде всего на различиях в быте, обычаях, областных диалектах. И этими областными различиями доказывалось наличие… нескольких народностей, пресловутых «трех ветвей»! Привлекало не то, что объединяло, а то, что разъединяло.

Примечательно, что вновь изобретенная терминология применялась совершенно произвольно, без какой-либо логики и смысла. Легко накладываясь на отдаленное прошлое, где можно было по собственному усмотрению манипулировать понятиями и фактами, она выглядела совершенно абсурдно применительно к настоящему, и потому ее изобретатели так и не решились наклеить ярлыки «малоросса» или «великоросса» на кого-либо из своих выдающихся современников. «Ни Тургенев, ни Чайковский, ни один из деятелей русской культуры или государственности не подводились под рубрику «великорус». Даже олонецкий мужик Клюев и рязанский мужик Есенин, в отличие от прочих рязанских и олонецких «великорусов», значились «русскими». Трудно поэтому понять, почему хороводные пляски, «Трепак», «Барыня», «Камаринская» суть «великорусские» танцы, а балет «Лебединое озеро» — образец «русского» искусства? «Великорусскими» называются и крестьянские песни, тогда как оперы Даргомыжского, Глинки, Мусоргского, Римского-Корсакова, даже при наличии в них народных мотивов, — «русскими». Да и всей русской музыке, ставшей величайшим мировым явлением, никто не пытался дать великорусское имя. Так же с литературой… Русскую литературу знает весь мир, но никто не знает литературы великорусской… Не слышно было, чтобы «Евгения Онегина» или «Мертвые души» называли произведениями великорусской литературы»(30).

Но не зря старались костомаровы и иные разрушители Русского национального единства. Грянул 1917 год, и «три русские народности» революционеры директивно переименовали в «три братских народа», три различные самостоятельные нации. Надобность в малорусско-белорусско-великорусской триаде отпала. Первые две ее части вообще потеряли свою былую Русскость и стали не Русскими: «белоруссы» под прежним названием, а «малороссы» превращены в новую нацию — «украинцев». Нехитрая терминологическая операция сократила численность Русского Народа более чем на треть, ведь Русскими остались только «великороссы». Но и этот последний термин был выведен из оборота: свое дело он уже сделал. Советские историки подвели под эту ликвидацию «научную» базу. Творчески развив «достижения» сепаратистской и либеральной историографии, они объявили слова «великоросс» и «русский» равнозначными.

В малой Советской Энциклопедии (1960 г.) утверждалось: «Ростово-Суздальская земля, а впоследствии Москва, становятся политическим и культурным центром великорусской (русской) народности. В течении 14-15 веков складывается великорусская (русская) народность, и Московское государство объединяет все территории с населением, говорящим по-великорусски». Пятью годами ранее в 37 томе Большой Советской Энциклопедии на стр 45 о 16 веке писалось как о времени, когда «завершилось складывание русской (великорусской) народности». Там же сказано, что «русская народность образовалась на территории, в древности заселенной племенами кривичей, вятичей, северян и новгородских словен».

Киевская Русь, таким образом, оказалась вообще за пределами Русской истории. Ее населили некими «восточными славянами», от которых и стали производить «три братских народа»: украинский, белорусский и русский. Причем первые два получили в рамках СССР свою государственность, а последнему вместо «Великороссии» выделили всего лишь РСФСР, хозяевами которой объявили «сто наций и народностей», хотя Русские и составляли в ней 90% населения.

На исходе 20 столетия каждому «народу-брату» выделили по самостийному бандустану, где они сегодня ускоренно деградируют и вымирают. Что же касается Русских, то на них окончательно решено поставить крест: «великорусская (русская) народность» ныне в очередной раз переименована в пределах РФ в неких безродных «россиян», а за ее пределами — в загадочных и непонятных «русскоязычных», национальность коих в принципе не поддается определению.

Но пора, наконец, задаться вопросом: а по какому праву совершаются все эти переименования Русского Народа, происходит лишение его исторических корней и исторической памяти, разворовывание тысячелетней истории и присвоение ее непонятно откуда взявшимися наследниками вроде «восточных славян», «украинцев» или пресловутых «русскоязычных»? Отчего это Русские должны безропотно делить историю с кем ни попадя, усваивая чуждые и ничем не обоснованные названия? И когда, наконец, мы перейдем от истории вымышленной, придуманной русофобами разных мастей, к истории подлинной, зафиксированной в исторических документах и памяти народа, никогда не отказывавшегося от своего исконного имени и имени этому не изменявшего? А чтобы убедиться в том, что в течение тысячи лет Русские оставались Русскими и никем более, обратимся к источникам интересующей нас эпохи. Это будет отступление ВТОРОЕ.

*    *    *

В начальной Русской летописи записано под 6360 г. (соответствующим 852 г.) следующее: «Наченшу Михаилу царствовати, почася прозывати Русская земля… при сем цари приходиша русь на Царьгород». Имеется в летописях и «норманнский вариант» происхождения Руси: «имаху дань варязи (859), из-гнаша варязи за море (862), от тех варяг прозвася Русская земля«.

Еще более ранние известия о Руси встречаем в европейских и арабских источниках. К  императору Людовику прибыло византийское посольство (839), в составе которого находились и люди, называвшие себя «русь». Арабский географ Ибн Хордадбех в это же время сообщает: «Что касается русских — а они суть племя славянское, — то они направляются из самых дальних концов Саклаба (Славянщины) к морю Русскому (Черному) и продают там бобровые меха, горных лисиц, а так же мечи «.

Очередной поход Русских на Константинополь (907): «много зла творяху русь греком» — сообщает летопись. В 911 г. князь Олег подписывает с Византией мирный договор. В его тексте говорится о «русских князьях», «русском законе», «русском роде», «русской земле»; применяется для отдельного человека слово «русин», во множественном числе — «русские», а как существительное собирательное встречается и слово «русь». В целом термин «русь» в этническом смысле употреблено 18 раз, в территориальном — 5 раз, формы «русский» и «русин» — по 7 раз. Арабский историк Масуди сообщает о походе Русских на Каспий в 910-е годы: «Суда русов разбрелись по морю и совершили нападения на Гилян, Дейлем, Табаристан, Абаскун».

В 944 г. князь Игорь заключает новый договор с Византией. В нем мы встречаем все те же выражения: «русская земля», «русские князья», «русин», «русские» и «Русь». О поездке княгини Ольги в Константинополь и принятии ею христианства (957) читаем в летописи: «благословенна ты в женах русских… благословити тя хотять сынове рустии«. Принимавший Ольгу император Константин Порфирородный сообщает: «Русские соседят с печенегами и последние часто грабят Россию«. Византийские авторы название «рус» писали как «рос», отсюда позднейшие «Россиа», «российский».

В летописи Гильдезгеймской (под 960 г.) сказано: «К королю Оттону пришли послы Русского народа«. Князь Святослав в Болгарии так представляется византийскому императору: «Аз Святослав, князь Русский … и иже суть под мною Русь«. Перед решающей битвой с греками он обращается к воинам: «не посрамим земле Русские«. Арабский писатель Яхья Антиохийский сообщает о браке Владимира и византийской принцессы Анны (987): «и женился царь руссов на сестре царя Василия», вступив в родство с «князем русским« император укрепил свои позиции в борьбе за трон и одерживает победы совместно «с народом русским«. Русский писатель конца 11 в. монах Иаков пишет о крещении Руси: «и просвети сердце князю русскыя земли Володимеру приати святое крещение и всю землю русскую крести от коньца до коньца».

На актовой печати киевского митрополита Феопемпта (1037) имелась надпись: «Господи, помози Феопемпту митрополиту России«. Грамота папы Григория VII (1075) называет князя киевского Изяслава «государем Русских»; другая его грамота того же времени увещевает короля польского возвратить «государю Русских« Изяславу отнятые у него земли. В «Поучении» Владимира Мономаха читаем: «Аз, нареченный в крещении Василий, русським именем Володимер». На его актовой печати надпись: «Печать Василия, благороднейшего архонта России, Мономаха». Галицкий князь Роман Мстиславович (ум. в 1205) называется в Волынской летописи великим и «самодержавцем всея Руси«. Константинопольский патриарх Герман выражает негодование (1228) тем, «что некоторые в русской стране приобретают куплей рабов… и возводят их по чину к священнодостоянию».

Папа Иннокентий IV своей грамотой (1246) принимает под покровительство Даниила Галицкого «короля Руси«. Всего в Ватиканском архиве содержится свыше десяти грамот Даниилу и все со словом «Русь». А папский посланец в ставке Батыя Плано Карпини в том же году сообщает о жестокой расправе татар над «российским князем Михаилом (Черниговским) и другими». Летом 1280 г. «преосвященный Кирилл митрополит Киевский и всея Руси изыде из Киева по обычаю своему и прохождаше грады всея Руси«. После очередного разграбления Киева татарами митрополит Максим перенес свою кафедру во Владимир (1299), где и скончался. На одной из икон Богородицы в Успенском соборе значится, что образ сей написан «по видению Максима митрополита Владимирского и всея России чудотворца, греченина родом».

Итак, мы намеренно отвлеклись несколько в сторону с целью представить читателю общеизвестные источники по истории древней Руси 9-13 вв., воспроизводящие этническую и топонимическую терминологию своего времени. Источники как иностранные (арабские, византийские, европейские), так и Русские. Что же мы увидели? В течение пяти столетий в качестве этнонимов для названия населения Руси используется ряд терминов: «русь», «русский род», «русин», «русские», «русы», «росы», «русский народ». Но в основе всех их лежит два ключевых слова — «русь» и «русский».

Именно так самоопределяли себя жители Руси в то далекое от нас время. Не называли они себя «малороссами», «великороссами», «восточными славянами», «южнорусской народностью» или «севернорусской», «россиянами» и уж тем более «украинцами». Все эти термины — изобретение нового времени и с научной точки зрения не имеют никакого права на внедрение «задним числом» в предшествовавшие эпохи. Для установления истины нам важно то, что Русский Народ изначально идентифицировал свою национальность как Русскую и не дробил, не делил ее ни на какие «ветви». Поэтому в целях восстановления объективной картины прошлого мы должны раз и навсегда отвергнуть терминологические спекуляции на эту тему либерально-коммунистической и украинской историографии, — как псевдонаучные и антиисторические.

Для обозначения страны в киевскую эпоху мы так же находим несколько названий: «Русь», «Русская земля», «Росиа» или более русифицированное «Россия». Но в основе их лежит одно слово — РУСЬ, лишь в последующую эпоху вытесненное его греческим эквивалентом РОССИЯ.

Встречается в летописях и термин «укрáина», но всегда в значении «граница», «приграничная область», «окраина». Топонима «Украина» в источниках древней Руси НЕТ! Попытки «украинцев» задним числом его к ним прилепить являются заведомой подтасовкой и фальсификацией реальных исторических фактов. В этом легко убедиться, ознакомившись с теми летописными фрагментами, где используется слово «укрáина».

Ипатьевская летопись рассказывает о походе Русских князей (1187) Святослава Всеволодовича, Рюрика Ростиславовича и Владимира Глебовича. Половцы, предупрежденные, что «идут на ня князи Рустии«, бежали. Русские вынуждены были возвратиться. «На том бо пути разболеся Володимер Глебович болестъю тяжкою, ею же скончался. О нем же укрáина много постона». Смысл последних слов совершенно ясен: смерть Владимира Глебовича оплакивала не вся Русь, а пограничная ее область, которую он, как пограничный переяславский князь, защищал от нападения половцев. Тем не менее, именно на это место ссылаются самостийники в доказательство того, что «Русь» и «Украина» суть два названия одной и той же страны. Отсюда и изобретенное ими словосочетание «Украина-Русь». Хотя всякому ясно, что «укрáина» Ипатьевской летописи означает «приграничье», «окраину» Русского государства.

Еще одна летописная «укрáина», на этот раз в значении границы Галицкого княжества: Ростислав Берладник «еха ж Смоленъска вборзе и прихавшю же ко укрáйне Галичькой, и взя два города Галичъкые, и оттоле поиде к Галичю» (1189). А вот летописное известие об отобрании Даниилом Галицким пограничных с поляками Русских городов (1213), завоеванных перед тем королем Лешком Казимировичем: «Даниил еха с братом и прия Берестий, и Угровеск, и Столпье, Комов и всю укрáину«, т.е. окраину Галицкого княжества, пограничную с поляками. Встречаем «укрáину» и в Псковской земле: «И пришед тайно, и взяша с укрáины неколико псковских сел».

*    *    *

Итак, мы лишний раз убедились в правоте В. Кожинова, доказывающего то самоочевидное положение, что ни в этническом, ни в культурном плане древняя Русь ничего «украинского» в себе не содержала. Это действительно так. Но эту совершенно бесспорную истину автор «Истории Руси…» обставляет рядом существенных оговорок, превращающих ее в более чем спорную. Так, констатируя факт оккупации южной Руси вначале Литвой, а затем Польшей, отрезавшей ее от остальной России на три столетия, он заключает: «именно поэтому и именно за это долгое время в южной Руси сложился самостоятельный народ со своим языком и культурой — украинский»(31). В. Кожинов, вероятно, просто не осознает, какую нелепицу он утверждает: будто покоренный поляками Русский Народ именно благодаря этой оккупации стал народом «украинским»!

Можно ли в такое поверить? Где и когда иностранное владычество порождало процесс формирования нации? Где и когда господство одной нации над другой давало толчок развитию третьей? В. Кожинов не утруждает себя приведением хотя бы одного исторического примера столь уникального процесса этногенеза. И это легко объяснимо: таких примеров нет. Везде и всюду длительная оккупация неизбежно влечет за собой этническую деградацию покоренного народа, утрату им национального самосознания, традиций, культуры, языка, религиозной веры, предопределяя в конечном счете его физическое исчезновение или полную ассимиляцию этносом-оккупантом. То, что выживает вопреки этим тенденциям, сохраняется в форме малочисленных реликтовых групп, совершенно выключенных из исторического процесса, не способных к творческому развитию и сохраняющихся за счет жесткой консервации того, что когда-то хотя бы частично определяло этнос, к которому они принадлежали.

История южной Руси 14-16 вв. вполне подтверждает нарисованную выше картину. Трехсотлетнее польско-католическое господство принесло свои отравленные плоды: возникновение униатства, полонизация Русского языка, все больше превращавшегося в «мову», вытеснение Русского образования, обычаев, традиций польскими, — вот лишь некоторые результаты планомерно проводимого поляками курса на денационализацию Русского Народа.

К началу 17 в. этот процесс зашел достаточно далеко. Особенно успешно протекал он в  среде высших классов Малороссии, большинство представителей которых полностью натурализовались в «поляков»: женились на польках, по-польски говорили, принимали католическую веру, отдавали своих детей в польские учебные заведения. Один из выдающихся деятелей Русской культуры Мелетий Смотрицкий, выходец из Малой России, со скорбью отмечал в 1610 г. потерю южной Русью ее знатнейших родов: «Где дом Острожских, славный пред всеми другими блеском древней веры? Где роды князей Слуцких, Заславских, Вишневецких, Сангушков, Чарторыйских, Пронских, Ружинских, Соломирецких, Головчинских, Крашинских, Мосальских, Горских, Соколинских, Лукомских, Пузин и другие, которых сосчитать трудно? Где славные, сильные, во всем свете ведомые мужеством и доблестью?..» Вопрос чисто риторический: были они уже в рядах другой нации, ибо в их национальном самосознании произошли необратимые изменения — Русское бесповоротно было вытеснено польским.

Решающим фактором ассимиляции становилась смена веры (переход в католицизм), что приводило к культурной переориентации на Запад, включенности в ценностные ориентиры Западной цивилизации и к решительному разрыву с цивилизацией Русской. Но ассимиляция «верхов» Малороссии не привела к ассимиляции «низов», хотя и здесь были понесены ощутимые потери — прежде всего в культурном отношении. Однако, народ, как целостный организм, не утратил своей Русскости, сохранил православную веру, родной язык, отеческие традиции, что и предопределило национально-освободительную войну против Польши в 1648-1654 гг. и историческое решение Переяславской Рады о воссоединении Малой и Великой Руси.

Кстати, Богдан Хмельницкий, говоря о войне с поляками, «хотящими искоренити Церьковь Божию, дабы и имя Русское не помянулось в земле нашей», предельно ясно выражал понимание ее высшего смысла, как борьбы Русского народа за свою национальную независимость. А вот современный Русский писатель В. Кожинов этот смысл отрицает, доказывая, что за освобождение южной Руси от польского владычества сражались отнюдь не Русские, а некие «украинцы», заступившие их место в течение 14-16 вв.: «Только оказавшись в составе Литовского, а затем Польского государства, население южной Руси начало превращаться в самостоятельный украинский народ, чья своеобразная культура сформировалась лишь к рубежу 16-17 веков»(32). Кому же мы должны верить: непосредственному участнику исторических событий или их позднейшему интерпретатору? Ответ очевиден: первому, а не второму.

Из книги

«ХИМЕРА». Историческое расследование
(«украинцы»: их происхождение, подлинная история и реальное настоящее).