https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/9/9d/Andrey_Vl._Storozhenko.jpeg/245px-Andrey_Vl._Storozhenko.jpegXI

Обратимся теперь к Галиции. Выше мы говорили, что закон 1876 года вытолкнул за границу, в частности в Галицию, все малорусское издательство. Чтобы развернуть свою деятельность, заинтересованные в этом деле лица должны были заручиться благосклонным отношением со стороны местных властей. Как известно, правительственная власть в Галиции, по доверию из Вены, была передана в руки поляков. Следовательно, украинским «діячам» надлежало установить добрые отношения с поляками. Для этого прежде всего украинцам нужно было отречься от своего русизма, признать себя не русскими, а украинцами, как бы пограничной частью польского народа. На это они с удовольствием пошли, ибо вся украинская идеология вытекала из польских источников и опиралась именно на отрицание «русскости» западнорусского населения.

С другой стороны, закон 1876 года был для поляков хорошим козырем в игре против России и ненавистного «царата». Можно было прижать к груди украинцев и совместно оплакивать судьбу неньки-Украины, стонущей под пятой москаля с его традиционными «кнутом» и «нагайкой», потихоньку в душе посмеиваясь над простотой «русина», веря­щего в польскую дружбу. Однако поляки сильно побаивались присущего украинцам гайдамацкого духа или гнездящейся в них гайдамацкой «идеи». «Идея» эта заключалась в склонности украин­цев истреблять панов (помещиков) и жидов и грабить принадлежащее им имущество. Напрасно польские историки называют «идеей» то душевное состояние черни, когда она, потеряв страх перед правительственной властью, отдается своим диким, кровожадным и корыстным инстинктам. Вместо того чтобы признать, что польское правительство никогда не удосужилось завести в принадлежавших Польше русских областях хорошее административное, податное и судебное устройство и что в этом отсутствии стройного государственного порядка корень всех казацких и гайдамацких движений, польские историки любят отделыватьcя общими бессодержательными фразами вроде следующей: «Idea hajdamacka była wykwitem tatarskiego i tureckiego wogóle turańskiego wychowania historycznego ludności ruskiej» («Гайдамацкая идея была цветком исторического воспитания русского народа в духе татарском, турецком и вообще туранском»). Что хотел сказать Фр. Равита-Гавронский97 этой туманной фразой? Что русский народ жил по соседству с татарами и турками, что он постоянно с ними воевал и что эта длящаяся веками война огрубила и ожесточила его характер? Совершенно верно, нравы степной русской рати, днепровских казаков и их преемников гайдамаков были грубые, дикие, зверские. Но разве когда-либо и где-либо разнузданная чернь проявляла мягкость, вежливость и добродушие, будь то в Германии в эпоху крестьянских войн или во Франции во время революции? Опыт русской революции также подтвердил, что нет той жестокости, до какой не дошла бы толпа, если она предоставлена самой себе и никого не боится.

Но мы уклоняемся в сторону. Дело было в том, что украинцы в Галиции заигрывали с поляками и льстили им, а поляки побаивались украинских гайдамацких замашек. Много было толков и разговоров, но до «згоды», до примирения, до установления определенных отношений дойти обе стороны никак не могли. Сам «горячий» Кулиш, над которым Д. Л. Мордовцев98 посмеивался (как Людовик XIV говаривал: «Государство — это я», так П. А. Кулиш отождествляет с собою всю «Украину»: «Украина — это я, Кулиш»), сам, повторяем, Кулиш, кажется, в 1882 году ездил во Львов и похристосовался с поляками печатной «Крашанкой», но все-таки конкретной «згоды» не получилось.

Так прошло лет десять.

И вот около 1890 года выступил на сцену «загадочный» человек, побывал во Львове и достиг «згоды» с графом Бадени, тогдашним наместником Галиции. Она заключалась в том, что польская власть, помимо устранения всяких препятствий к украинскому издательству, согласилась открыть в Галиции несколько гимназий и кафедру истории Восточной Европы во Львовском университете с правом преподавания на украинской мове. Вероятно, существуют печатные материалы, выясняющие подробности этого соглашения, но мы, живя вдали от библиотек, ими не располагаем, а передаем событие так, как о нем рассказывали устно в заинтересованных кружках Киева в на­чале 1890-х годов. «Загадочным» человеком мы называем профессора русской истории в Киевском университете В. В. Антоновича, имя которого неоднократно упоминалось в нашем изложении.

Владимир Вонифатьевич в самом деле был загадочным человеком. О нем всегда говорили как о прирожденном заговорщике, как об искусном политическом агитаторе, как о важнейшем представителе украинского движения, как об опаснейшем враге русской государственности, а между тем можно было проводить с ним недели на раскопках языческих могильников, можно было часами беседовать с ним в его кабинете, украшенном портретом Гонты100, услышать множество интереснейших указаний и соображений по археологическим и историческим вопросам в преде­лах беспристрастной науки — и, однако, перед собеседником тайна его души не открывалась. Он оставался увлекательным профессором — и только. Был он христианином или социалистом, чувствовал себя поляком или русским? О каком будущем мечтал он для своей ближайшей родины Малороссии? Действительно ли он верил в отдельность и обособленность «украинского» народа? Все эти вопросы оставались без ответа даже при отношениях близкого знакомства. Очевидно, душа Владимира Вонифатьевича была многогранная и разным людям представлялась не с одинаковых сторон. Кажется, ей органически не свойственна была искренность.

Университетские чтения Владимира Вонифатьевича отличались полной лояльностью по отношению к русскому правительству и соединяли в себе глубину беспристрастного научного исследования вопросов с простотой и убедительностью их изложения. Исторические процессы, о которых шла речь, представлялись происходящими в среде русского народа, «украинский» народ никогда не упоминался. Обыкновенно чтения эти состояли из четырех последовательных курсов: история Древней Руси, история Галицкой Руси, история Великого княжества Литовского и история малорусского казачества. Упомянутые курсы, будучи отлитографированы, служили превосходными учебниками для целого ряда университетских поколений.

Кроме явного преподавания в университете, В. В. Антонович, по слухам, для некоторых посвященных лиц читал на дому или у знакомых тайные лекции на украинской мове то по истории Ирландии как страны, живущей якобы в аналогичных с Украиной условиях и могущей подать ей пример борьбы за политическую самостоятельность, то по истории малорусского (днепровского) казачества. Такой тайный курс последней истории издан был в Черновцах (в Буковине) в виде анонимной книжки под заглавием «Бесиды про козацьки часы на Вкраини». Если мы срав­ним литографированный университетский курс с книжкой, то, помимо перемены языка, увидим еще громадную между ними разницу. Во-первых, в книжку введено понятие об украинском народе как о самостоятельной этнографической единице; во-вторых, любопытно, что чуть ли не главным признаком отдельности и обособленности украинского народа, более важным, чем физические расовые отличия или язык, признается отношение его к форме государственного строя. Великорусский народ, рассуждает автор, не хотел принимать участия в политической жизни своей страны и всю полноту власти над собою предоставил царю-самодержцу. Польский народ излюбил олигархическую форму правления, при которой власть сосредоточивается в руках немногих избранных лиц, принадлежащих к знатным и богатым родам. Украинский народ предпочитал всегда демократический республиканский строй, основанный на всеобщем голосовании, и осуществлял его в копных судах, в казацких радах, в церковных братствах. Вот почему украинцы никогда не хотели добровольно подчиниться ни самодержавной Московии, ни олигархической Польше, а лелеяли мечты о самостоятельной государственности свободного республиканского типа. С такой ложной точки зрения рассматриваются все несложные события казацкой истории и оправдывается та «шатность», та склонность к изменам, какую всегда проявляли казацкие вожди. Если бы автор до­жил до нашего времени, то он убедился бы, насколько шатка и беспочвенна была его историческая философия и как легко захватчики власти могут навязать любому народу какой угодно строй, если только в их распоряжении имеется для этого достаточная военная сила.

Иудеи Бронштейны, Розенфельды, Апфельбаумы, Нахамкесы, Ротштейны, Вайнштейны, Финкелыптейны, Бриллианты, Иоффе и прочие, опираясь на Красную Армию из разноплеменных человеческих отбросов, подтоптали под ноги и царелюбивую якобы Московию, и демократическую якобы Украину, что­бы основать на костях москвитян и украинцев гнусную жидовскую Совдепию, и только «чудо Вислы», как называют поляки свою нежданную победу над большевистской ордой, спасло в августе 1920 года от той же участи аритостократическую якобы Польшу, которая, однако, получив возможность, благодаря счастливому стечению исторических обстоятельств, воскресить свою государственность, стала не королевством с олигархией магнатов, как следовало бы по теории автора, а самой новомодной демократической республикой со всеобщим пропорциональным голосованием, с рядом враждующих между собою партий и с ответственным кабинетом министров.

Теория автора блистательно провалилась. Произвольно приписанный им украинцам демократизм, конечно, не доказывал и не мог доказывать их этнографической отдельности от русского ; народа. Тем не менее из книжки «Бесиды про козацьки часы на Вкраини» можно заключить, что В. В. Антонович был действительно не тем человеком, каким он казался с университетской кафедры, а тем, каким его характеризовала молва, — завзятым украинцем-республиканцем, щирым самостийником, ковавшим злые козни против России. Когда в начале 1890-х годов пошли слухи о достигнутом им примирении украинских «діячей» с правящими галицкими поляками, многие не верили этому, но по­следующие события как будто подтвердили непреложность совершившегося факта. Очевидно, во Львове было условлено, что В. В. Антонович представит своего кандидата на украинскую кафедру, предположенную к открытию в Львовском университете, и что его кандидат получил утверждение в Вене. Иначе нельзя объяснить, почему именно он занялся подысканием кандидата. Как говорили в то время, В. В. Антонович долго думал, кого из молодых ученых его исторической школы проводить во Львов, пока не остановил выбора на Михаиле Сергеевиче Грушевском.

Реклама